Среди вещей медитативного плана весьма показательной представляется «Infinito» Геннадия Толстенко из Ростова-на-Дону для флейты, скрипки, виолончели фортепиано и ударных. Без преувеличения можно сказать, что это — своеобразное и концентрированное воплощение восточной культуры, какой она слышится автору. Иногда музыка приобретает черты нарочитой дикости, гуннской «аттильности». Восток интонационно и ладово расширен, собирателен: он не только азиатский, но и кавказский, и закавказский. И это не случайно, потому что Ростов-на-Дону — город с очень богатым музыкальным бытом: русским и азиатским, армянским и азербайджанским. Это многонациональный котел. И вот в сочинении Толстенко можно говорить о самом шествии восточной цивилизации, восточной культуры, которая представляет собой большую и даже грозную силу и которая своей экспансией в данном случае вытесняет остальные культуры...

— Судя по всему, уже почти вытеснила. Мне кажется, в его произведении от европейской культуры осталась только латиница в заголовке...

— Да, кстати, кроме общего заглавия «Infinito» («Бесконечность»), каждая из частей также имеет свое название: первая — «Творящая флейта», вторая — «Eternite» («Вечность») и третья — «Песнь о Шамбале». Для композитора, пользующегося восточными выразительными средствами, причем в гипертрофированной форме (орнаментика, импровизационность, гетерофония, лады с увеличенной секундой, пентатоника и т. д.), не возникает никакого ощущения диссонирования с заглавиями на латинском ли, на русском ли языке. Для него такая «поликультурность» в порядке вещей. Автор — русский человек с европейским сознанием, но из тех, для кого в свое время восточная философия стала органической частью его внутреннего мира.

С согласия композитора, которое звучало почти как пожелание или даже рекомендация, исполнялись только две первые части. Он уже неоднократно допускал возможность такого исполнения: по-видимому, последняя, третья часть его не убеждает, а может быть, и является лишней. И невольно спрашиваешь себя: не возникает ли в этом произведении ситуация, аналогичная «Неоконченной симфонии» Шуберта, где вторая часть в сущности уже носит финальный характер? У Толстенко заключительность особенно слышна в кодовом двухголосии флейты и фортепиано: к концу ощущается торможение и остановка.

В заключительном двухголосии, которое я бы назвал «мистическим», есть что-то настораживающее, тревожное и даже пугающее. «Бесконечное» в трактовке автора представляется мертвенным, неживым. У меня возникает прямая ассоциация с произведением Мессиана «Чаю воскресения мертвых», с шествием мертвых — в том числе и в ладовом отношении. Здесь чувствуется страх человека западной, прометеевской культуры...

— Мне все-таки кажется, что не только выразительные средства, язык, но и мышление у Толстенко полностью принадлежат восточной традиции, восточной ментальности. У него есть блочная драматургия, и внутри каждого из блоков — не целенаправленный процесс, а погружение в состояние...

— Я бы не считал такую блочную драматургию признаком только восточного мышления. Что же касается выразительных средств, то наряду с ярким этническим, ориентальным колоритом, в композиции Толстенко (в заключительном ее разделе) есть и очень характерные специфические перечения, которые довольно часто встречаются у А.Шнитке.

— Но у Шнитке эти перечения все же несколько другой природы: они ведь, как правило, мажоро-минорные и поэтому воспринимаются прежде всего гармонически, а у Толстенко они возникают в результате полиладовости, в линеарной фактуре. И последний вопрос относительно «Infinito»: не кажется ли Вам, что с точки зрения восточной медитативности блоки формы могли бы быть и более продолжительными?

— Заключительное «мистическое» двухголосие, действительно, могло бы быть более развернутым, но в остальном Толстенко продемонстрировал подчеркнутую протяженность в ощущении времени.